Глава шестая … (п р о д о л ж е н и е 2)

продолжение главы шестой

   В совещании участвовало около десятка мальчиков, насчитывая таких допризывников, как Вася и Митя, которые не могли надеяться на ответственные посты, но инстинктивно чувствовали, что в наступающих боях никто не помешает им проявить свою энергию. Условия войны их поэтому мало интересовали. Но судьба их оказалась счастливее, чем они предполагали. Из центра совещания вдруг раздался голос Сережи Скальковского.
   — Нет, главные силы мы не будем трогать. У нас есть такие разведчики, что ого! Вот этот пацан, который сегодня победитель, ага, Вася! Смотрите, боевой! Он и будет начальником разведки.
   — Нет, начальником нужно большого, — сказал кто-то.
   — Ну, хорошо, а он будет помощником. Чем плохой?
   Все смотрели на Васю и улыбались. Вася быстро сообразил, какая карьера перед ним открывается, так как отец не раз рассказывал ему о разведках. Он покраснел от внутренней гордости, но ни одним движением не выдал своего волнения, напротив, он еще пристальней стал посматривать на Митю. Митя презрительно вытянул губы и сказал тихо:
   — Тоже, разведчик!
   Это было сказано из зависти, но в этот момент Сережа, выйдя из круга, осмотрелся и начал за рукава и за плечи стаскивать разведчиков в одну кучу к Васе. Их оказалось восемь человек, и первым сюда попал, конечно, Митя. Они были все довольны, хотя и держались без уверенности, свойственной разведчикам.
   Сережа произнес речь.
   — Вот вы, значит, разведчики, поняли? Только смотрите, чтобы была дисциплина, а не как кому хочется. Вашим начальником будет Костя Вареник, а помощником вот этот Вася, Поняли?
   Разведчики закивали головами и обратились лицами к Косте. Костя Вареник был тонкий мальчик лет тринадцати. У него был веселый большой рот и насмешливые глаза. Он заложил руки в карманы, осмотрел свою команду и поднял кулак:
   — Разведка должна показать … во! Только кто будет изменником или струсит… расстрел!
   Разведчики напружили глаза и поперхнулись от удовольствия.
   — Идем организовываться! — приказал Костя.
   — А арестованный? — спросил Вася.
   — Ага, сейчас! Товарищ главком! Арестованного отпустить?
   — Что вы! — возмутился Сережа. — Сейчас поведем!
   Сережа вышел вперед и хотел куда-то вести их, но в этот момент отворилась тяжелая калитка ворот и пропустила трех мальчиков лет 11 — 13. Один из них нес на палочке белую тряпицу.
   — Ой! парламентеры! — закричал Сережа в крайием волнении.
   — Они сдаются! — крикнул кто-то сзади.
   — Смирно! Никаких разговоров! — свирепо приказал главнокомандущий.
   Все испуганно примолкли и ждали, что будет дальше. Главком и другие покрылись холодным потом, увидев, до чего организован противник: у одного белый флаг, у другого пионерская труба, у третьего на старой кепке золотистое перо из петушиного хвоста, — это какой-то начальник. Не успели ребята перевести дух после первого потрясения, как противник показал себя еще с более блестящей стороны: парламентеры выравнялись в одну лииию, трубач поднял трубу и что-то заиграл. Даже у Сережи захватило дух от зависти, но он раньше других пришел в себя, выступил вперед, отсалютовал рукой и сказал:
   — Я главнокомандующий Сергей Скальковский. Мы не знали, что вы придете, и поэтому не приготовили почетного караула. Просим нас извинить.
   У мальчиков отлегло от сердца, и они еще раз увидели, что их главнокомандующий понимает дело.
   Начальник парламентеров тоже выступил вперед и произнес следующую речь:
   — Мы не успели вам сказать, потому что мало времени. Красное командование объявляет войну синим, только нужно составить правила, и чтобы вы отдали наш план, а вы отняли его не по правилам, войны еще не было. Нужно составить правила, когда воевать и какие знамена у красных и у синих.
   Кто-то из толпы обиженно крикнул:
   — Мы не синие! Смотри ты, придумали, синие!
   — Цыть! — распорядился главнокомандующий, но и сам прибавил: — Давайте составим правила, только это вы напрасно говорите, что вы — красные. Так нельзя: вы сами… как захотели…
   — Мы первые, — сказал парламентер.
   — Нет, мы первые, — снова крикнули из рядов. Сережа сообразил, что война может начаться до составления правил, и поспешил внести успокоение:
   — Постойте, чего кричите, давайте сядем и поговорим.
   Парламентеры согласились, и все расселись на куче бревен у забора. Вася сказал арестованному:
   — Пойдем туда.
   Арестованный согласился и побежал к забору. Вася еле успел догнать его. Они расположились вместе с другими разведчиками на песке.
   После получасового спора было достигнуто полное соглашение между сторонами. Решено было войну проводить от десяти часов утра до гудка на заводе в четыре часа. В другое время территория «кучугур» считается нейтральной, можно гулять, делать что угодно и никого нельзя брать в плен. Победителем будет тот, чей флаг три дня простоит на Мухиной горе. Флаги у обеих сторон красные, только у Сережиной армии светлее, а у противников темнее. И те и другие называются красными, только одна сторона будет называться северной, а другая — южной. В плен можно уводить, если кормить, а если не кормить, так отпускать пленников в четыре часа на все четыре стороны, потому что войска вообще мало, и если брать пленных, так и совсем не останется. Захваченный северными план отдать южным. Парламентеры удалились с прежней церемонией. Они шли по улице, размахивая белым флагом и играя на трубе. Северные только в этот момент поняли, что война началась, что противник очень организован и силен, нужно принимать немедленные меры. Сережа отправил несколько мальчиков по квартирам производить мобилизацию — уговаривать домоседов и тихонь записываться в северную армию.
   — У нас на территории армии тридцать три хороших пацана, да разведчиков сколько, а они сидят возле маминых юбок!
   Вася услышал эти слова и с тоской подумал о неразрешимых противоречиях жизни, потому что его мать все-таки лучше всех, а вот Сережа говорит… Конечно, у других мам и юбки не такие…
   Через пять минут к мальчикам подошла одна из матерей, и Вася обратил внимание на ее юбку. Нет, это была не плохая юбка, легкая и блестящая, вообще эта мать пахнула духами и была добрая… Она пришла вместе с сыном, семилетним Олегом Куриловским. Даже Baсе привелось слышать о семье Куриловских кое-какие рассказы.
   Семен Павлович Куриловский работал на заводе начальником планового отдела. На территории северной армии не было никого, кто мог бы по значительности равняться с Семеном Павловичем Куриловским. Этот основной факт, впрочем, больше всего беспокоил самого Куриловского, а отец Васи говорил о нем так:
   — Начальник планового отдела! Конечно, важная птица! Но все-таки на свете есть и поважнее!
   Как раз в последнем Куриловский. кажется, сомневался. В его важности было что-то такое, чего не могли понять другие люди. Но так было на заводе. А в семье Куриловских все понимали и не представляли себе жизни, не растворенной в величии Семена Павловича. Помещались источники этого величия в плановой работе или в педагогических убеждениях Семена Павловича, сказать трудно. Но некоторым товарищам, которых удостоил беседой Семен Павлович, удалось слышать такие слова:
   — Отец должен иметь авторитет! Отец должен стоять выше! Отец — это все! Без авторитета какое может быть воспитание?
   Семен Павлович, действительно, стоял «выше». Дома у него отдельный кабинет, в который может заходить только жена. Все свободное время Семен Павлович проводит в кабинете. Из домашних никто не знает, что он там делает, да и не может знать, не может даже знать о своем незнании, потому что есть вещи более обыкновенные, чем кабинет, но и их имена произносятся с трепетом: папина кровать, папин шкаф, папины штаны. Возвращаясь со службы, папа не проходит по комнатам, а шествует, неся в руках коричневый двойной портфель, чтобы поместить его в кабинетном алтаре. Обедает папа один, хмурый и загазеченный, а дети это время пересиживают в каком-нибудь дальнем семейном переулке. Хотя у Семена Павловича и нет собственной «прикрепленной» машины, но часто его «подбрасывает» заводской газик. Газик с усилием ныряет в волнах песчаной улицы, его шум далеко разносится в окрестностях, нервничают собаки во всех прилежащих дворах, отовсюду выбегают на улицу дети. Вся природа смотрит на газик пораженными глазами, смотрит на сердитого шофера, на Семена Павловича Куриловского, похожего на графа С. Ю. Витте. Конечно, газик составляет одну из самых существенных частей отцовского авторитета: это в особенности хорошо знают Куриловский Олег — семи лет, Куриловская Елена — пяти лет и Куриловский Всеволод — трех лет. Семен Павлович редко спускается со своей вышины для педагогического действия, но в семье все совершается от его имени или от имени его будущего недовольства. Именно недовольства, а не гнева, потому что и недовольство папино — вещь ужасная, папин же гнев просто невозможно представить. Мама часто говорит:
   — Папа будет недоволен.
   — Папа узнает.
   — Придется рассказать папе.
   Папа редко входит в непосредственное соприкосновение с подчиненными. Иногда он разделяет трапезу за общим столом, иногда бросает величественную шутку, на которую все обязаны отвечать восторженными улыбками. Иногда он ущипнет Куриловскую Елену за подбородок и скажет:
   — Ну?!
   Но большей частью папа передает свои впечатления и директивы через маму после ее доклада. Тогда мама говорит:
   — Папа согласен.
   — Папа не согласен.
   — Папа узнал и очень сердится.
   Сейчас жена Семена Павловича вышла во двор вместе с Олегом, чтобы выяснить, что это за северяне и может ли Олег принять участие в их действиях, вообще выяснить идеологию северян и их практику для доклада папе.
   Олег Куриловский — сытый мальчик с двойным подбородком. Он стоит рядом с матерью и с большим интересом слушает объяснения Сережи.
   — У нас война с южными, они живут в том доме… Надо поставить флаг на Мухиной горе.
   Сережа кивнул на Мухину гору, светло-желтая вершина которой видна над забором.
   — Как это вайна? — спросила Куриловская, оглядывая толпу мальчиков, обступившую ее. — Ваши родители знают об этом?
   Сережа улыбнулся.
   — Да что ж тут знать? Мы в секрете не держим. А только, мало каких игр есть? Разве про всякую спрашивать?
   — Ну да, «про всякую». Это у вас не просто игра, а война.
   — Война. Только это игра! Как всякая игра!
   — А если вы раните кого-нибудь?
   — Да чем же мы раним? Что у нас, ножи или револьверы?
   — А вон сабли!
   — Так это деревянные сабли!
   — Все-таки, если ударить!
   Сережа перестал отвечать. Ему был неприятен этот разговор, срывающий кровавые одежды с войны между северными и южными. Он уже со злостью смотрел на Олега Куриловского и не прочь был причинить ему на самом деле какие-нибудь неприятности. Но Куриловская хотела до конца выяснить, что это за война.
   — Но все-таки: как вы будете воевать?
   Сережа рассердился. Он не мог допустить дальнейшего развенчивания военного дела:
   — Если вы за Олега боитесь, так и не нужно. Потому, что мы и не ручаемся: может, в сражении его кто-нибудь и треснет. А он побежит вам жаловаться! Все ж таки война! У нас вон какие и то не боятся! Ты не боишься? — спросил он у Васи, положив руку на его плечо.
   — Не боюсь, — улыбнулся Вася.
   — Ну, вот видите? — сказала Куриловская с тревогой, снова оглядывая всех мальчиков, как будто в надежде узнать, кто треснет Олега Куриловского и насколько это будет опасно.
   — Ты не бойся, Олег! — сказал сзади добродушно-иронический голос, — У нас и красный крест есть. Если тебе руку или голову оторвет бомбой, сейчас же перевязку сделают. Для этого девчата имеются.
   Мальчики громко рассмеялись. Оживился, улыбнулся, порозовел Олег. И для него перевязка на месте оторванной руки или… головы казалась сейчас привлекательной.
   — Господи! — прошептала мать и направилась к дому. Олег побрел за ней.
   Мальчики смотрели им вслед, прищурив глаза и показывая белые зубы.
   — Да! — вспомнил Сережа. — А где твой арестованный?
   — Я здесь.
   — Идем!
   Митя наклонил голову.
   — Только он все равно не отдаст!
   — Посмотрим!
   — О! Ты еще не знаешь моего отца!
   — Интересно! — сказал Сережа и покачал красивой белокурой причесанной головой.
   Расположение квартиры Кандыбина было такое, как и у Назаровых, они жили в нижнем этаже, но Вася не мог найти ничего общего между своим жилищем и этим. Пол, видно, не подметался несколько дней. Стены были покрыты пятнами. На непокрытом столе трудно сказать чего больше: объедков или мух. Стулья, табуретки в беспорядке: разбросаны везде. Во второй комнате неубранные постели и желтоватые грязные подушки. На буфете навалены грязные тарелки и стаканы. Даже ящики комода почему-то были выдвинуты и так оставлены. Вошедший первым Сережа сразу попал в какую-то лужу и чуть не упал.
   — Осторожнее, молодой человек, стыдно падать на ровном месте, — сказал краснолицый бритый человек.
   Отец Мити сидел возле стола и держал между ногами подошвой кверху сапог. На углу стола, рядом с ним, стояла та самая черная железная коробка. Только теперь она была разделена диктовыми перегородками, и в отдельных помещениях насыпаны были деревянные сапожные гвозди.
   — Чем могу служить? — спросил Кандыбин, достав изо рта новый гвоздик и вкладывая его в дырочку, просверленную в подошве. Вася увидел между губами Кандыбина еще несколько гвоздиков и понял, почему он так странно говорит. Сережа легонько толкнул Васю и спросил шепотом:
   — Эта?
   Вася поднял глаза и так же конспиративно кивнул головой.
   — Что же вы пришли в чужую хату и шепчетесь? — с трудом прогнусавил Кандыбин.
   — Они за коробкой пришли, — прогудел Митя и спрятался за спину товарищей.
   Кандыбин ударил молотком по сапогу, вытащил изо рта последний гвоздь и только теперь получил возможность говорить полным голосом.
   — А! За коробкой? За коробкой нечего ко мне приходить. Это пускай к тебе приходят.
   Выпрямившись на стуле, Кандыбин сердито смотрел на мальчиков, а в руке держал молоток, как будто для удара. Красное лицо Кандыбина было еще молодо, но брови были белые-белые, как у старика. Из-под этих бровей смотрели жесткие, холодные глаза.
   — Митя признался, что коробку он взял, вроде как бы… ну, украл. А у него вы взяли. А это Васи Назарова коробка.
   Сережа стоял у стола и спокойно смотрел на вытянутую фигуру Кандыбина. Отец перевел глаза на сына:
   — Ага! Украл?
   Митя выступил из-за спины Сережи и заговорил громко, напористо, с маленьким взвизгиванием:
   — Да не украл! Украл, украл! Она там лежала, при всех, все видели! Я и взял. А что они говорят, так брешут, брешут и все!
   Вася оглянулся пораженный. Он никогда в жизни еще не слышал такой откровенной лжи, высказанной таким искренним и страдальческим голосом. Кандыбин снова перевел взгляд на Сережу:
   — Так не годится, товарищи! Пришли и давай: украл, украл! За такие слова можно и отвечать, знаете!
   В волнении Кандыбин начал рыться пальцами в железной коробке, сначала в одном отделении, потом в другом. Сережа не сдавался:
   — Ну, хорошо, пускай и не украл. Но только коробка эта Васи… а не ваша. Значит, вы отдадите ему?
   — Кому, ему? Нет, не отдам. Пришли бы по-хорошему, может, и отдал бы. А теперь не отдам. Украл, украл! Взяли и из человека вора сделали! Идите!
   Сережа попробовал еще один ход:
   — Пускай! Это я говорил, а Вася ничего не говорил. Так что… нужно ему отдать…
   Кандыбин еще сильнее вытянул свое тело над сапогом:
   — Ну! Молодой ты еще меня учить! И по какому праву ты сюда пришел? Влез в мою хату и разговариваешь тут? Что у тебя отец партизан? Ну, так это еще вопрос. Вижу: одна компания! Идите! Марш отсюда!
   Мальчики двинулись к дверям.
   — А ты, Митька, куда? — крикнул отец. — Нет, ты оставайся!
   Сережа снова чуть не упал на пороге. Из кухни смотрела на них равнодушными глазами худая старая женщина. Вышли во двор.
   — Вот, понимаешь, жлоб! — раздраженно сказал Сережа. — Не-ет! Мы эту коробку у него выдерем!
   Вася не успел ответить, ибо в этот момент колеса истории завертелись, как сумасшедшие. К Сереже стремительно бежали несколько мальчиков. Они что-то кричали, перебивая друг друга и размахивая руками. Один из них, наконец, перекричал товарищей:
   — Сережка! Да смотри ж! Они уж флаг…
   Сережа глянул и побледнел. На вершине Мухиной горы развевался темно-красный флаг, казавшийся отсюда черным. Сережа опустился на ступени крыльца, он не мог найти слов. В душе у Васи тоже что-то трепыхнулось, извечное мальчишеское отвращение к противнику.
   Мальчики сбегались к ставке главнокомандующего, и каждый из них сообщал все то же известие, и каждый требовал немедленного наступления и расправы с наглым врагом. Они кричали неистовыми дискантами, с широко открытыми глазами, грязными руками показывали своему вождю нестерпимо позорный вид Мухиной горы.
   — Чего мы сидим? Чего мы сидим, а они там задаются. Сейчас идем!
   — В наступление! В наступление!
   Сабли и кинжалы начали кружиться в воздухе. Но главнокомандующий северной славной армией знал свое дело. Он влез на вторую ступеньку крыльца и поднял руку, показывая, что хочет говорить. Все смолкло.
   — Чего вы кричите? Горлопанят, никакой дисциплины! Куда мы пойдем, когда у нас еще и знамени нету! Пойдем с голыми руками, да? И разведка не сделана! Кричат, кричат! Знамя я сам сделаю, мама обещала! Назначаю атаку Мухиной горы завтра в двенадцать часов. Только держать в секрете. А где начальник разведки?
   Все северяне бросились искать начальника разведки.
   — Костя!
   — Костя-а!
   — Вареник!
   Догадались побежать на квартиру. Возвратившись, доложили:
   — Его мать говорит: он обедает и не лезьте!
   — Так помощник есть!
   — Дх, да, — вспомнил Сережа. — Назаров!
   Вася Назаров стоял здесь перед главнокомандующим, готовый выполнить свой долг. Только далеко где-то зудела беспокойная мысль: как отнесутся к его деятельности разведчика родители?
   — Разведке завтра выступить в одиннадцать часов. Узнать, где противник, и доложить!
   Вася кивал головой и оглядывался на своих разведчиков. Все они были здесь, только Митю Кандыбина задержали семейные дела.
   Но в этот момент послышался и голос Мити. Он раздавался из его квартиры и отличался выразительностью и силой звука:
   — Ой, папа, ой, папочка! О-ой! Ой, не буду! Ой, не буду, последний раз!
   Другой голос гремел более самостоятельным тоном:
   — Красть? Коробка тебе нужна? Позорррить… у… рыжая твоя морда!
   Северяне замерли, многие побледнели, в том числе и Вася. Один из бойцов северной армии, тут рядом, в двух шагах, подвергался мучениям, а они принуждены были молча слушать.
   Митя еще раз отчаянно заорал, и вдруг открылась дверь, и он, как ядро, вылетел из квартиры, заряженной гневом его родителя, и попал прямо в расположение северян. Руки его были судорожно прижаты к тем местам, через которые по старой традиции входит в пацана все доброе. Очутившись среди своих, Митя молниеносно повернулся лицом к месту пыток. Отец его выглянул в дверь и, потрясая поясом, заявил:
   — Будешь помнить, сукин сын.
   Митя молча выслушал это предсказание, а когда отец скрылся, он упал на ступеньку у самых ног главнокомандующего и горько заплакал. Северная армия молча смотрела на его страдания. Когда он перестал плакать, Сережа сказал:
   — Ты не горюй! Это что! Это личная неприятность! А ты глянь, что на Мухиной горе делается!
   Митя вскочил и воззрился своими активными, а в настоящую минуту заплаканными глазами на вершину Мухиной горы.
   — Флаг? Это ихний?
   — А чей же! Пока тебя били, они заняли Мухину гору. А за что это тебя?
   — За коробку.
   — Ты признался?
   — Не, а он говорит: позоришь.
   Вася тронул Митю за штанину.
   — Митя, завтра на разведку в одиннадцать часов… идти… Ты пойдешь?
   Митя с готовностью кивнул и произнес еще с некоторым оттенком страдания:
   — Хорошо.
   Отец сказал Васе:
   — Это хорошо, что ты начальник разведки. А вот что ты побил Митю — это плохо. И отец его побил. Бедный хлопчик!
   — Я его не бил, папа, я его только повалил. И давил. Я ему говорю: отдай, а он молчит.
   — Это пускай и так, а только из-за такого пустяка не стоит: коробка! Ты этого Митю приведи к нам и помирись.
   — А как? — спросил Вася по обыкновению.
   — Да так и скажи: Митя, пойдем к нам. Да ведь он тоже разведчик?
   — Угу… А как же коробка?
   — Кандыбин не отдает? И сына побил, и коробку присвоил? Странный человек! И токарь хороший, и сапожник, и уже инструктор, зарабатывает здорово, а человек несознательный. Грязно у них?
   Вася наморщил лицо:
   — Грязно-грязно! И на полу и везде! А как же коробка?
   — Что-нибудь другое придумаем. Мать слушала их и сказала:
   — Только ты, разведчик, смотри там, глаз не выколи.
   — Ты другое скажи, — прибавил отец, — в плен не попадись, вот что.
   На другой день Вася проснулся рано, еще отец не успел на работу уйти, и спросил:
   — Сколько уже часов?
   Отец ответил:
   — Что тебе часы, если на Мухиной горе чужое знамя стоит. Хороший разведчик давно на горе был бы. А ты спишь!
   Сказал и ушел на завод, — значит, семь часов. Его слова внесли в душу Васи новую проблему. В самом деле, почему нельзя сейчас отправиться на разведку? Вася быстро оделся, ботинок теперь надевать не нужно, а короткие штанишки натягиваются моментально. Вася бросился к умывальнику. Здесь его действия отличались такой вихревой стремительностью, что мать обратила внимание.
   — Э, нет! Война или что, а ты умывайся как следует. А щетка почему сухая? Ты что это?
   — Мамочка, я потом.
   — Что это за разговоры! Ты мне никогда таких разговоров не заводи! И куда ты торопишься? Еще и завтрак не готов.
   — Мамочка, я только посмотрю.
   — Да на что смотреть? Ну, посмотри в окно.
   Действительно, в окно было все видно. На Мухиной горе по-прежнему реял флаг, казавшийся черным, а во дворе не было ни одного бойца северной армии.
   Вася понял, что и в жизни разведчика есть закономерность, и покорно приступил к завтраку. О существе работы разведчика он еще не думал, знал только, что это дело ответственное и опасное. Воображение слабо рисовало некоторые возможные осложнения. Вася попадает в плен. Враги допрашивают Васю о расположении северной армии, а Вася молчит или отвечает: «Сколько ни мучьте, ни за что не скажу!» О таких подвигах партизан, попавших в плен, иногда рассказывал и Сережа Скальковский и читал отец в книгах. Но Вася не только мечтатель. Он еще и реалист. Поэтому за завтраком ему приходят иронические мысли, и он спрашивает у матери:
   — А если они будут спрашивать, где наши, так они и так знают, потому что сами вчера в наш двор пришли. И с трубой, и с флагом.
   Мать ответила:
   — Раз они знают, так и спрашивать не будут об этом, а о чем-нибудь другом спросят.
   — А как они спросят?
   — Они спросят, сколько у вас войска, сколько разведчиков, сколько пушек.
   — Ха! У нас пушек ни одной нету. Только есть сабли. А про сабли тоже будут спрашивать?
   — Наверное, будут. Только ведь ты не попадешься в плен?
   — Тогда надо бежать! А то попадешься, и тогда будут спрашивать. А как они будут мучить?
   — Да смотря какие враги! Ведь эти самые южные не фашисты?
   — Нет, они не фашисты. Они вчера приходили к нам: такие самые, как мы, все такое самое. И флаг у них тоже красный, и они называются красные, только южные.
   — Ну, значит, не фашисты, тогда они мучить не должны.
   — У них нету этого… My…
   — Муссолини?
   — Угу… У них нету.
   Таким образом, первая разведка была сделана Васей еще дома.
   Когда Вася вышел во двор, там уже было некоторое военное движение. На крыльце у Сережи Скальковского стояло ярко-красное знамя, и вокруг него торчали бойцы и разведчики, пораженные его торжественностью. Сам Сережа, Левик, Костя и еще несколько старших обсуждали план атаки. Тут же во дворе вертелся Олег Куриловский и прислушивался к разговорам с завистью. Сережа спросил у него:
   — Ну что, тебе разрешили?
   Олег опустил глаза.
   — Не разрешили. Отец сказал: можно смотреть, но в драку не лезть!
   — А ты к нам в разведчики.
   Олег посмотрел на окна своей квартиры и отрицательно завертел головой. Костя Вареник начал собирать своих разведчиков. Митя Кандыбин сидел на бревнах рядом с Васей и был настроен грустно, Вася вспомнил совет отца помириться с ним и теперь внимательно рассматривал его лицо. Митины светлые глазки по привычке бросались то в ту, то в другую сторону, но личико у него было бледное и грязное, а рыжеватые волосенки склеились в отдельные плотные пучки и торчали на голове, как бурьян. Вася сказал:
   — Митя, давай мириться.
   Митя ничего не выразил на лице, но ответил:
   — Давай!
   — И будем вместе.
   — Как вместе?
   — И играть вместе, и воевать. А ты ко мне придешь?
   — Куда это?
   — Ко мне домой.
   Митя смотрел куда-то вперед и так же бесстрастно ответил:
   — Приду.
   — А тебя папа сильно побил? Вчера?
   — Нет, — сказал Митя и скорчил свою обычную презрительную гримасу. — Он махает своим поясом, а я тоже знаю: надо и сюда, и туда, а он хлопает, хлопает, а только даром.
   Митя чуточку оживился и даже начал поглядывать на собеседника.
   — А мама тебя не бьет?
   — А ей чего бить? Какое ей дело?
   Прибежал Костя; пересчитал разведчиков, присел возле них на корточки и зашептал:
   — Слушай, хлопцы! Видите Мухину гору? Там на горе, наверное, они все сидят, южные. Сережка поведет наших кругом, кругом поведет, в тыл, значит, по ущельям, чтобы они не видели. Они не будут видеть, а Сережа на них нападет сзади. Поняли?
   Разведчики подтвердили, что этот стратегический план они понимают.
   — А мы пойдем прямо на них.
   — А они нас увидят, — сказал кто-то.
   — И пускай видят. Они подумают, что тут все наши, а назад не будут смотреть.
   Митя скептически отнесся к таким надеждам:
   — Думаете, они такие глупые? Они сразу узнают.
   — А вы не лезьте по чистому месту, а все за кустиками, за кустиками. Они и будут думать, что это большие. Поняли?
   Костя разбил свою команду на две части. Он сам поведет свою колонну левыми дорожками, а Васе приказал вести своих правыми. Если южане будут наступать, в бой не идти, а прятаться.
   В колонне Васи было пять пацанов, считая и его самого: Митя Кандыбин, Андрюша Горелов, Петя Власенко и Володя Перцовский. Все эти пацаны отличались самостоятельностью мнений и крикливыми голосами. Они сразу взбунтовались, когда Вася дал приказ:
   — Станьте теперь так… в рядок. Они кричали:
   — Это не нужно. Это разведчики. Надо пригибаться. Надо на животе, на животе! Он сам ничего не понимает!
   Но Вася был неумолим:
   — На животе не надо. Это если в разведку, тогда на животе, а мы будем наступать.
   Вася смутно ощущал недостаток военных знаний, но крикливые разведчики вызывали у него сопротивление. Он уже начал хватать разведчиков за рукава и силой вталкивать в боевой порядок. Кто-то крикнул:
   — Он не имеет права толкаться!
   Помощь пришла с неожиданной стороны. Митя Кандыбин первым стал в строй и заворчал:
   — Довольно кричать. Вася — начальник. Раз он сказал, чего там?
   Вася в полном порядке повел свою колонну на поле битвы. Впереди колонны он гордо прошел мимо главных сил, собравшихся возле знамени. Сережа Скальковский, пропуская мимо себя колонну, одобрил ее марш.
   — Вот это верно! Молодец, Вася! Вы ж там смотрите!
   Тогда Вася обернулся к колонне и сказал уже с полной уверенностью командира:
   — А я что говорил?
   Но разведчики и сами были довольны одобрением главнокомандующего.
   Колонна Васи расположилась за кустиками на возвышенности, в непосредственной близости к Мухиной горе. Слева, на соседней возвышенности, лежали на песке разведчики Кости Вареника, а справа внизу мелькало между кустами ярко-красное знамя. Это главные силы под предводительством самого главнокомандующего совершали обходное движение.
   Мухина гора была видна хорошо, но главная ее вершина была частью скрыта большим песчаным наметом, поэтому виднелась только верхушка флага. На намете чернела одинокая фигура.
   — Это ихний часовой, — сказал Володя Перцовский.
   — Эх, если бы бинокль достать! — страстно замечтал Андрюша.
   Вася почувствовал, как сжалось от сожаления сердце. Как это он не догадался выпросить у отца бинокль! Ужас, сколько потеряно великолепия, блеска, авторитета, военного удобства!

п р о д о л ж е н и е…

© «Книга для родителей»