Глава седьмая … (п р о д о л ж е н и е 2)

продолжение главы седьмой

   Пришла весна, дольше стало дежурить на небе солнце, зацвели каштаны на улицах. У Александра прибавилось дела: и матчи, и лодка, и купанье, и разные испытания. Надя готовилась к испытаниям особенно напряженно. В ее комнате каждый день собирались девушки. Вечером они выходили из комнаты, побледневшие и серьезные, и зубоскальство Александра не производило на них никакого впечатления. Иногда приходили заниматься и юноши, но все это производило такое солидное, десятиклассное впечатление, что и у Володьки не повернулся бы язык говорить гадости.
   И вот в это самое время, в разгар испытаний, что-то случилось. После ужина, поздно вечером отец сказал:
   — Где это Надя?
   Мать глянула на стенные часы:
   — Я и сама об этом думаю. Она ушла в четыре часа заниматься к подруге.
   — Но уже второй час.
   — Я давно тревожусь, — сказала мать.
   Отец взял газету, но видно было, что читать ему не хочется. Он заметил притаившегося за «Огоньком» сына:
   — Александр! Почему ты не спишь?
   — У меня завтра свободный день.
   — Иди спать.
   Александр спал здесь же, в столовой, на диване. Он быстро разделся и лег, отвернувшись к спинке, но заснуть, само собой, не мог, лежал и ожидал. Надя пришла около двух часов. Александр слышал, как она нерешительно позвонила, как осторожно проскользнула в дверь, и понял, что она в чем-то виновата. Какой-то негромкий разговор произошел в передней, из него донеслось несколько слов матери:
   — Ты думаешь, что дело в объяснении?
   Потом о чем-то недолго говорили в спальне. Там был и отец; о чем говорили — осталось неизвестным. Александр долго не мог заснуть, его захватила странная смесь из любопытства, тревоги и разочарования. Сон уже прикоснулся к нему, когда в последний раз перед ним пронеслись лица Нади, Клавы и других девушек и рядом с ними копошились какие-то отвратительные, невыносимые, но в то же время и любопытные мысли.
   На другой день Александр внимательно всматривался в лицо Нади и заметил некоторые подробности. Под глазами у Нади легли синие пятна. Надя побледнела, была грустна и задумывалась. Александр смотрел на нее с сожалением, но больше всего мучило его желание узнать, что именно произошло вчера вечером.
   Володьке он ничего не сказал. Он оставался по-прежнему его другом, вместе судачили о школьных делах, затевали мелкие, незначительные проказы, ловили рыбу и осуждали девочек. Но о Наде все же говорить не хотелось.
   Дома Александр с терпеливой и настойчивой энергией тыкался носом во все семейные щели, прикидывался спящим, притаивался на целые часы в кабинете, прислушивался к разговорам отца и матери, следил за Надей, за ее тоном и настроением.
   Ему повезло в выходной день. Отец с рассветом уехал на охоту и своим отъездом взбудоражил весь дом. Проснулся и Александр, но тихонько лежал с закрытыми глазами и ждал. Сквозь щели глаз он видел, как полураздетая Надя пробиралась в спальню «досыпать». Она всегда это делала по старой привычке, когда отец рано уходил или оставался на службе на дежурство. Скоро в спальне начался разговор. Многое не дошло до Александра: кое-что не дослышал, кое-чего не понял.
   Мать говорила:
   — Любовь надо проверять. Человеку кажется, что он полюбил, а на самом деле это неправда. Масло не покупают без проверки, а наши чувства берем как попало, в охапку и носимся с ними. Это просто глупо.
   — Это очень трудно проверять, — еле слышно прошептала Надя.
   Потом молчание. Может, так тихо шептались, а может, мать ласково поглаживала Надину растрепанную головку. А потом мать сказала:
   — Глупенькая, это очень легко проверить. Хорошее, настоящее чувство всегда узнаешь.
   — Как хорошее масло, правда?
   В голосе матери пронеслась улыбка:
   — Даже легче.
   Вероятно, Надя спрятала лицо в подушку или в колени матери, потому что сказала очень глухо:
   — Ох, мамочка, трудно!
   Александр уж хотел с досадой повернуться на другой бок, но вспомнил, что он крепко спит, поэтому только недовольно выпятил губы: все у них какие-то нежности, а потом масло какое-то! Странные эти женщины, ну, и говорили бы дело!
   — Это верно, нужен маленький опыт…
   И не слышно, как мать договорила. Вот мастера шептаться!
   Надя заговорила быстрым возбужденным шепотом:
   — Мамочка, тебе хорошо говорить: маленький опыт! А если ничего нет, никакого самого маленького, а? Скажи, как это так; опыт любви, да? Скажи, да? Опыт любви? Ой, я ничего не понимаю.
   «Сейчас заплачет», — решил Александр и еле заметно вздохнул.
   — Не опыт любви, что ты! Опыт любви — это звучит как-то даже некрасиво. Опыт жизни.
   — Какая же у меня жизнь?
   — У тебя? Большая жизнь — семнадцать лет. Это большой опыт.
   — Ну, скажи, ну, скажи! Да говори же, мама.
   Мать, видимо, собиралась с мыслями.
   — Ты не скажешь?
   — Ты и сама знаешь, не прикидывайся.
   — Я прикидываюсь?
   — Ты знаешь, что такое женское достоинство, женская гордость. Мужчина легко смотрит на женщину, если у нее нет этой гордости. Ты знаешь, как это легко сдержать себя, не броситься на первый огонек.
   — А если хочется броситься?
   Александр совсем начинал грустить, когда же, наконец, они будут говорить о том самом вечере. И что такое случилось? Говорят, как в книгах: броситься, огонек!
   Мать сказала строго и гораздо громче, чем раньше:
   — Ну, если уж очень слаба, бросайся, пожалуй. Слабый человек, он везде проиграет и запутается. От слабости люди счастье пропивают.
   — А почему раньше было строго? А теперь почему такая свобода: хочешь женишься, хочешь разводишься? Почему при советской власти такая свобода?
   Мать ответила так же строго:
   — При советской власти расчет идет на настоящих людей. Настоящий человек сам знает, как поступить. А для слякоти всегда упаковка нужна, чтобы не разлезалась во все стороны.
   — По-твоему, я слякоть?
   — А почему?
   — А вот видишь: влюбилась… чуть не влюбилась…
   Александр даже голову поднял с подушки, чтобы слушать обоими ушами:
   — Чуть или не чуть, я этого не боюсь. Ты у меня умница, и тормоза у тебя есть. Я не за то на тебя обижаюсь.
   — А за что?
   — Я от тебя такого малодушия не ожидала. Я думала, у тебя больше этой самой гордости, женского достоинства. А ты второй раз встретилась с человеком и уже прогуляла с ним до часу ночи.
   — Ох!
   — Это же, конечно, слабо. Это некрасиво по отношению к себе.
   Наступило молчание. Наверное, Надя лежала на подушке, и ей было стыдно говорить. Потому что и Александру стало как-то не по себе. Мать вышла из спальни и направилась в кухню умываться. Надя совсем затихла.
   Александр Волгин громко потянулся, кашлянул, зевнул, вообще показал, что он насилу проснулся от крепкого сна и встречает день, не подозревая в нем ничего плохого. За завтраком он рассматривал лица матери и сестры и наслаждался своим знанием. У Нади ничего особенного в лице не было, представлялась она шикарно, даже шутила и улыбалась. Только глаза у нее, конечно, покраснели, и волосы были не так хорошо причесаны, как всегда, и вообще она не была такая красивая, как раньше. Мать разливала чай и смотрела в чашки с тонкой суховатой улыбкой, которая, может быть, выражала печаль. Потом мать быстро взглянула на Александра и действительно улыбнулась:
   — Ты чего это гримасничаешь?
   Александр спохватился и быстро привел в порядок свою физиономию, которая, действительно, что-то такое выделывала, не согласовав своего поведения с хозяином.
   — Ничего я не гримасничаю.
   Надя метнула в брата задорный насмешливый взгляд, еле заметно два-три раза качнула головой и… ничего не сказала. Это было довольно высокомерно сделано и, пожалуй, годилось для вчерашнего дня, но сегодня стояло в оскорбительном противоречии с осведомленностью Александра. Он мог бы ее так срезать… Но тайна была дороже чести, и Александр ограничился формальным отпором:
   — Скажи пожалуйста! И чего ты так смотришь?
   Надя улыбнулась:
   — У тебя такой вид, как будто ты географию сдал на «отлично».
   В этих словах сверкнула насмешка, но она не успела как следует задеть Александра. Широким фронтом вдруг надвинулась на него география, заблестела реками и каналами, заходила в памяти городами и цифрами. Между ними прятался целый комплекс: и честь, и отец, и «удочка» в третьей четверти, и соревнование с пятым «Б». Сегодня испытание. Александр махнул рукой на сестру и бросился к учебнику.
   Но, идя в школу, он все время вспоминал утренний разговор. Воспоминание проходило на общем приятном фоне: Александр Волгин знает секрет, и никто об этом не догадывается. На этом фоне располагались разные рисунки, но Александр не умел еще видеть их все сразу. То один выделялся, то другой, и каждый говорил только за себя. Был приятный рисунок, говорящий, что сестра в чем-то виновата, но рядом другой то и дело царапал его душу, — неприятно было, что с сестрой что-то случилось. И тут же было написано широким ярким мазком все их девичье царство, по-прежнему привлекательное и похожее на высокие белые облака. И без всяких облаков прыгали ехидные карикатуры: эти девушки только представляются, а на самом деле, может быть, Володька и прав. Потом все это терялось и забывалось, и вспоминались слова матери в утреннем разговоре, какие-то слова необычные и важные, о которых все больше и больше хотелось думать, но о которых думать он не умел, а только вспоминал их теплую, мудрую силу. Вспоминал слова о том, как мужчина легко смотрит на женщину. Что-то было в этих словах интересное, но что это такое, он не мог разобрать, потому что впереди торчало большое и близкое слово «мужчина». Мужчина — это он, Александр Волгин. После того разговора с отцом это слово часто приходило. Это было что-то сильное, суровое, терпеливое и очень секретное. Потом и этот рисунок стирался, выступали откровенные подпольные мысли о стыдном, скабрезные рассказы Ильи Комаровского и настойчивый цинизм Володьки Уварова. Но и это исчезло, и опять блестят на ярко-синем небе высокие белые облака и улыбаются чистые, нежные девушки.
   Все это бродило вокруг души Александра Волгина, толкалось в ее стены, по очереди о чем-то рассказывало, но в душе сидел только отцовский подарок — мужчина, выразитель силы и благородства.
   Александр рано пришел в школу. Испытания начнутся в одиннадцать часов, а сейчас только четверть одиннадцатого. Возле карт уж работало несколько человек. В школьном скверике гулял Володька Уваров и важничал, заложив руки за спину. Неужели он так хорошо подготовил географию? Володька задал несколько светских вопросов о самочувствии, о Сандвичевых островах, о видах на «отлично», сам высказал пренебрежительное намерение сдать на «удочку» и вдруг спросил:
   — Твоя сестра уже вышла замуж?
   Александр вздрогнул всем своим организмом и влепился в Володьку широко открытыми глазами:
   — Что?
   — Хо! Она вышла замуж, а он не знает! Дела!
   — Как ты говоришь? Вышла замуж? Как это?
   — Вот теленок! Он не знает, как выходят замуж. Очень просто: раз, раз, а через девять месяцев пацан.
   Володька стоял, заложив руки за спину, крепко держа на шее красивую, круглую голову.
   — Ты врешь!
   Володька пожал плечами, как взрослый, и улыбнулся редкой своей улыбкой:
   — Сам увидишь.
   И направился к зданию. Александр не пошел за ним, а сел на скамью и начал думать. Думать было трудно, он ничего не придумал, но вспомнил, что он должен быть мужчиной. К счастью, география прошла отлично, и Александр радостный побежал домой. Но когда он увидел сестру, радость мгновенно исчезла. Надя сидела в кабинете и что-то выписывала в тетрадь. Александр постоял в дверях и неожиданно для себя двинулся к ней. Она подняла голову.
   — Ну, как география?
   — География? География на «отлично». А вот ты мне скажи.
   — Что тебе сказать?
   Александр вздохнул громко и выпалил:
   — Скажи, ты вышла замуж или нет?
   — Что?
   — Вот… ты мне скажи… ты вышла замуж или нет?
   — Я вышла замуж? Что ты мелешь?
   — Нет, ты скажи.
   Надя внимательно присмотрелась к брату, встала и взяла его за плечи:
   — Подожди. Что это значит? О чем ты спрашиваешь?
   Александр поднял глаза и взглянул ей в лицо. Оно было гневное и чужое. Она оттолкнула его и выбежала из комнаты. Слышно было, как в спальне она заплакала. Александр Волгин стоял у письменного стола и думал. Но думать было трудно. Он побрел в столовую. В дверях на него налетела мать:
   — Какие гадости ты наговорил Наде?
   И вот снова Александр Волгин сидит против отца и снова близко может рассматривать его серебряные звезды. Но сейчас Александр спокоен, он может смотреть отцу прямо в глаза, и отец отвечает ему улыбкой:
   — Ну?
   — Я тебе обещал…
   — Обещал.
   — Я сказал, что буду мужчиной.
   — Правильно.
   — Ну, вот так и делал… все так делал.
   — Только одно сделал неправильно.
   — Не как мужчина?
   — Да. У Нади не нужно было спрашивать.
   — Ay кого?
   — У меня.
   — У тебя?!
   — Ну, рассказывай.
   И Александр Волгин рассказал отцу все, даже подслушанный утренний разговор. А когда рассказал, прибавил:
   — Я хочу знать, вышла она замуж или не вышла. Мне нужно знать.
   Отец слушал внимательно, иногда утвердительно кивал головой и не задал ни одного вопроса. Потом он прошелся по кабинету, взял на столе папиросу, окружил себя облаком дыма и в дыму замахал спичкой, чтобы она потухла. И в это время спросил, держа папироску в зубах:
   — А для чего тебе это нужно знать?
   — А чтобы Володька не говорил.
   — Чего?
   — Чтобы не говорил, что замуж вышла.
   — Почему этого нельзя говорить?
   — Потому что он врет.
   — Врет? Ну, пускай врет.
   — Как же? А он все будет врать.
   — Да что ж тут обидного? Разве выйти замуж это плохо?
   — Он только говорит: замуж…
   — Ну?
   — А он говорит… такое… он гадости говорит.
   — Ага… значит, ты разобрал.
   — Разобрал.
   Александр кивнул головой, самому себе подтверждая, что действительно разобрал.
   Отец подошел к нему вплотную, взял его за подбородок и посмотрел в глаза серьезно и сурово:
   — Да. Ты мужчина. Ну… и дальше всегда разбирай. Все.
   Александр на следующий день не подошел к Володьке и сел на другой парте. На перемене Володька положил ему руку на плечо, но Александр Волгин резко сбросил его руку с плеча:
   — Отстань!
   Володька покривил губы и сказал:
   — Думаешь, нуждаюсь?
   На этом вся история, собственно говоря, и кончается. Пути Володьки Уварова и Александра Волгина разошлись надолго, может быть, навсегда. Но был такой день, всего через две недели, в последний день учебного года, когда эти пути на короткую минуту снова скрестились.
   В том же скверике в группе мальчиков Володька говорил:
   — Клавка в десятом классе первая…
   Мальчики с хмурой привычкой слушали Володьку. Александр прошел сквозь их толпу и стал против рассказчика:
   — Ты сейчас наврал! Нарочно наврал!
   Володька лениво повел на него глазом:
   — Ну, так что!
   — Ты всегда врешь! И раньше все врал! И сегодня!
   Мальчики в его тоне услышали что-то новое и по-новому бодрое. Они подвинулись ближе. Володька поморщился:
   — Некогда чепуху слушать… Он двинулся в сторону. Александр не тронулся с места.
   — Нет, ты не уходи!
   — О, почему?
   — А я сейчас буду бить тебя!
   Володька покраснел, но по-английски сжал губы и прогнусавил:
   — Интересно, как ты будешь бить меня?
   Александр Волгин размахнулся и ударил Володьку в ухо. Володька немедленно ответил. Завязалась хорошая мальчишеская драка, в которой всегда трудно разобрать, кто победитель. Пока подбежал кто-то из старших, у противников текла из носов кровь и отлетело несколько пуговиц. Высокий десятиклассник спросил:
   — Чего это они? Кто тут виноват?
   Одинокий голос сказал примирительно:
   — Да подрались, и все. Одинаково.
   Мальчики недовольно загудели:
   — Одинаково! Сказал! Этому давно нужно!
   Добродушный голос Кости Нечипоренко спокойно разрезал общий гул:
   — Не одинаково. Есть большая разница. Волгин этого гада за сплетни бил, а он… конечно, отмахивался!
   Мальчики громко рассмеялись.
   Володька провел рукавом по носу, быстро всех оглянул и направился к зданию. Все глядели ему вслед: в его походке не было ничего английского.

п р о д о л ж е н и е…

© «Книга для родителей»