продолжение главы девятой

   Канавка уже перерезала двор и вплотную подошла к подворотне. Мальчики с лопатами вышли на улицу и приступили к самой ответственной части работы. Поток сейчас шумел в одиночестве, и было даже жалко, что даром пробегает такая масса воды. Кирик сказал:
   — Вот здорово будет! Они завтра прилезут, а речка вся у нас! И, кроме того, гавань.
   Но в этот момент из неразборчивого лунного пространства к самым воротам выдвинулась высокая фигура отца. Минаев переступил через поток и остановился:
   — Тимка! А это кто? Кирик? Что вы здесь в темноте делаете?
   — А мы копаем, — весело ответил Тимка.
   Он был доволен, что можно похвастаться перед отцом таким замечательным начинанием.
   — Копаете? Для чего?
   — Ты посмотри: мы на дворе уже кончили. А теперь здесь прокопаем, и она прямо сюда побежит. Речка.
   — Вот как! Здорово! Люди из дворов воду отводят, а вы наоборот, во двор. Чего это вам пришло в голову?
   Тимка закричал обиженным голосом:
   — Так они все сюда приходят. Приходят… и тут… с кораблями все.
   — Кто это?
   — Да все! Со всей улицы. Им досадно, что тут хорошо бежит и водопадом падает. Так они и лезут.
   — Понятно. А вы все-таки молодцы! Значит, только вы будете пускать корабли?
   Хотя Тимка и услышал что-то каверзное в тоне отца, но не имел времени разобраться в нем, а кроме того, его увлекла действительно верная догадка, что пускать корабли будут только они с Кириком. И поэтому Тимка ответил воодушевленно:
   — Ну да! Они придут, а речка к нам потекла.
   — Замечательно! Кто же это так остроумно придумал? Неужели ты?
   — Это мы с Кириком.
   Кирик стоял с лопатой в руках и с некоторым смущением выслушивал восторженные восклицания Минаева. Он спокойно даже пропустил мимо ушей довольно наглое со стороны Тимки нарушение авторского права, ибо на самом деле придумал только он один — Кирик.
   Минаев расставил ноги над потоком и сверху вниз смотрел на мальчиков. Можно было подумать, что он любуется.
   — Да. Жаль вот, что всю улицу нельзя к вам во двор перевести.
   Тимка с тревогой прислушался к этому явно гиперболическому сожалению и промолчал. Кирик зато громко рассмеялся:
   — А на что нам улица?
   — Будете ходить по улице, а другие чтоб не ходили. Хорошо, правда?
   Тимка понял, что лучше дальше в прениях не участвовать. Но и прения приняли такой характер, что участие в них Тимки представлялось излишним.
   — Паршивцы такие! Видишь, что придумали? Идем домой!
   Тимка пошел впереди отца. Он не заметил, как он перешагнул только что сделанное новое русло, и не заметил, как очутился в комнате, как снял пальто.
   Сергей до сих пор сидел над книгой, но Тимка уже не мог интересоваться никакими высокими науками. Он сел на табуретке, направил неподвижный взгляд в угол и вообще приготовился к неприятностям.
   Отец вышел из кухни с полотенцем в руках и сказал громко:
   — Хороший у меня сын! Такому сыну только при буржуях жить. Лужа на улице, так и то ему досадно, почему лужа на улице, а не у него в кармане? А? Все на лужу смотрят, мимо лужи ходят! Куда такое годится? Нельзя! Один Тимка может, другим нельзя! Вот до чего жадность доводит подлецов!
   Тимка тупо смотрел в угол, и душа его сгибалась под тяжестью обвинений. Отец стоял посреди комнаты прямой и крепкий, как башня, все вытирал и вытирал руки, говорил рокочущим басом; его светло-голубые глаза только изредка поглядывали на Тимку, а больше смотрели на полотенце. Так же смотрели и подбородок и смятые в крупные складки бритые щеки. И Тимку поражали не столько его слова, сколько выраженная в позе и в голосе сила. Тимка чувствовал, что перед этой силой он, Тимка, — ничтожество, и больше ничего он чувствовать не мог. Не мог он и думать, но для злости оставалось место, и Тимка злился на Сергея и на мать. Сергей смотрел на Тимку с улыбкой и раза два громко рассмеялся, а мать стояла рядом с отцом и делала такой вид, как будто она грустно улыбается. Они просто рады, что Тимка попал в такое трудное положение, что он обратился в такое жалкое ничтожество. Тимка ухитрился даже посмотреть на Сергея уничтожающим взглядом.
   Отец ушел на кухню, а Сергей хохотал:
   — Да неужели, Тимка, ты хотел лужу себе заграбастать?
   Тимка остервенело дернул плечом в знак протеста против Сережкиного вмешательства, бросил еще один взгляд угрозы и презрения, но вообще позы не переменил и продолжал смотреть в угол. Он терпеть не мог унизительных положений и в таких случаях старался компенсировать убытки при помощи неподвижной хмурости. Сейчас Тимка начинал уже ощущать небольшое удовольствие, проистекающее от выдержанности стиля, но вдруг на него свалилось новое испытание, гораздо более тяжелое. Когда мать успела оставить позу грустного наблюдателя, Тимка не заметил. В его уши неожиданно проникли невыносимо дикие слова, ни с чем не сравнимый по силе удар:
   — Да ему не только на лужу завидно. Он и на пироги позавидовал, что для отца оставили. А может, это и не он?
   В Тимкиных мозгах произошло паническое движение. С открытым ртом Тимка оглянулся на мать: она стояла и смотрела на тарелку, на которой когда-то лежало два пирога. Неведомая сила подхватила Тимку, перебросила в другую комнату, завернула в черный неразборчивый туман и швырнула на кровать. Тимкины ноги в мокрых ботинках свесились с кровати, а во всей остальной части Тимки загудело горе, облитое рыданиями. Сквозь туман и беспорядок пробился к нему раскатистый смех Сережки, но Тимка уже чувствовал, что все кончено, все разрушено, ничего нельзя прибавить к его отчаянию.
   Через полминуты мать села рядом с ним на кровать, отчего рыдания разлились еще шире и захватили даже ноги, ноги задрыгали на краю кровати. Мать положила руку на Тимкино плечо и сказала:
   — Успокойся, дружок, чего ты так убиваешься. Из-за каких-то пирогов, бог с ними.
   После этих слов рыдания как будто вырвались из теснины и покатились дальше широкой рекой. Они катились так под ласковой рукой матери до тех пор, пока отец не сказал из другой комнаты:
   — Пироги съел? Какие пироги? Которые мне оставили?
   Тут Тимка перестал рыдать, но вовсе не потому, что горе стало меньше, а потому, что отец говорил негромко, притом же из другой комнаты, его слова и так трудно было расслышать. Что-то тихо ответил Сережа, а отец продолжал:
   — Ax, да, действительно, я только один пирог съел за обедом! А Тимка слопал? Да, может, не он? И ничего не оставил? Не может быть! Ну?! Он не такой! Он же всегда говорил, что меня очень любит. Недоразумение. Никогда не поверю. Это мыши съели. Вот здесь лежали? Это мыши, конечно.
   Тимка понимал, что на него никто не сердится, но понимал также, что про мышей говорится нарочно, чтобы ему досадить. И все-таки в его представлении и в самом деле явились две мыши. Они нахально влезли в тарелку, задрожали у них хвостики. А потом каждая мышь закусила полпирога. Это зрелище только одну секунду занимало экран. Сейчас же вспомнилась другая картина: пироги слопал Тимка на лестнице, и при этом без всякого удовольствия. Тимка еще раз тяжело всхлипнул. Он понимал, что с кровати подыматься еще рано, положение все-таки, здорово испорчено. Мать поглаживала его по затылку:
   — Нехорошо это, Тимочка, сделал. Пирогов сколько угодно можно налепить, пирогов не жалко, а только нельзя так хватать, нужно и об отце подумать. Правду я, сынок, говорю?
   Тимка молчал. В глубине его восьмилетней души маршем прошло несколько соображений, все они имели характер оправдания. Во-первых, он думал, что отец пирогов не хочет, во-вторых, пирогов было только два, в-третьих, — может быть, Сережка за обедом больше съел пирогов, чем Тимка. Мать продолжала:
   — И потом: как же это так, без спросу? Чтобы никто не видел! Так не годится, сынок.
   Тимка не видел лица матери, но хорошо знал, какое оно в эту минуту: оно круглое, нежное, мягкое, серые глаза щурятся, а на полных губах улыбка и на верхней губе маленькая родинка с двумя волосками.
   Тимка поплыл в бездумном приятном покое, таком приятном, что вдруг захотелось во всем согласиться с матерью. И как раз в это время мать с силой повернула его голову и заглянула в лицо. Она действительно улыбалась, и от ее улыбки исходила сила, теплая и широкая, которая не унижала Тимку и не обращала в ничтожество.
   Тимка блестящим взглядом, хорошо промытым слезной бурей, глянул на мать.
   — Ну, что скажешь?
   — Я не буду так делать, мамочка, честное слово не буду.
   — Вот и умница. Вставай, будем ужинать.
   Она потрепала его по уху и ушла. Но вставать было нельзя: в другой комнате стучал сапогами отец. Если встать, он сейчас же начнет про мышей. Тимка поэтому лежал боком и смотрел на шкаф. Но сапоги отца послышались ближе, и он стал на пороге комнаты. Почему-то отцы устроены так, что как только их увидишь, так все останавливается в душе и ждет, что будет дальше. Отец подошел ближе к кровати, взял стул, поставил его против глаз Тимки и сел. Хорошо бы скорее закрыть глаза, но и глаза остановились, не закрываются. Отец улыбается, как-то по-особенному у него выходит: и весело и в то же время зло. И в злые складки складываются у него жесткие, выбритые, румяные щеки. Отец приблизил к Тимке знакомое, сильное, умное лицо:
   — Ты, Тимофей, не слушай мать. Если еще где придется, лужа какая или пирог, не обращай внимания: хватай скорее, а то прозеваешь, другой ухватит, правда?
   Тимка понял хитрый ход отца, и оттого, что понял, отец стал доступнее и проще. Тимкина душа встрепенулась, звякнула веселыми шестеренками и опять пошла, как бывает вдруг пойдут остановившиеся часы, как только их возьмет в руки хороший мастер. Тимка искренне улыбнулся голубыми, еще сырыми глазами и ответил отцу шепотом:
   — Нет, неправда…
   — Эге, да ты умница. Я думал, ты ничего не понимаешь! Значит, чего же? Выходит так, что можно идти чай пить?
   Тимка сказал уже более свободно, хотя в голосе еще и царапали какие-то камешки, принесенные слезами:
   — А ты не обижаешься? За пироги?
   — Сначала обижался, а теперь перестал.
   — Мама еще напечет.
   — Вот и я так подумал.
   — А ты не обижайся.
   — Замнем, — сказал отец.
   — Замнем, — засмеялся Тимка, схватился с кровати и ринулся к отцовским коленям. Отец хлопнул его по мягким частям и сказал:
   — Вот по этим самым местам раньше ремешком гладили в подобных случаях. Но я думаю, что это лишнее.
   Тимка глянул вверх на отцовский подбородок и ответил так, как часто говорил отец:
   — Абсолютно лишнее!
   — Ну, идем ужинать.
   В столовой Сережа уже не сидел за книгой, а встретил Тимку намекающим ироническим взглядом. Но Тимка был так доволен жизнью, что не стал протестовать. А как только сели за стол, отец сказал такие слова, которые круто изменили мир и окончательно повернули его к Тимке жизнерадостной и интересной стороной:
   — Тимка с Кириком хотели провести во двор какую-то лужицу, а тут дела такие, что к нам и вся река может пожаловать.
   — Что ты говоришь?
   — Самые плохие сведения! Вчера прибавился метр, а сегодня метр и двадцать сотых. Наводнение, кажется, будет настоящее.
   — А что делать? — спросила мать.
   — Уже делается. Сегодня ночью начинают укреплять дамбу.
   Убегая от реки, посад не спасался от ее шалостей. В самую высокую воду первый домик, стоявший на самом берегу возле моста, не заливался водой, здесь река всегда подпирала один и тот же берег, подбежавший к ней узким отрогом от холмов на горизонте. По этому отрогу давно когда-то и начал строиться посад. Но потом, в течение трех столетий его истории, домишки посада разбросались по склонам отрога и спустились к плавням. Плавни расходились широко вверх по реке. С этой стороны каждую весну и подходило к посаду половодье. На краю плавней стояли домики, которые плавали каждый год, при самой низкой воде. Они и строились с расчетом на эту неприятность, все стояли на тонких высоких ножках, а жители входили в эти домики по крутым высоким лестничкам. Обитатели этой полосы издавна славились буйными характерами и скромными потребностями, исключая потребности в казенном вине, которую нельзя, во всяком случае, назвать скромной: они поглощали водку в неумеренном количестве, хотя и с умеренной закуской, вызывая удивление более положительных людей:
   — И откуда они берут деньги, эти шелудиевцы?
   Шелудиевка, как называлась эта мокрая полоса, действительно пользовалась весьма ограниченными денежными поступлениями. Народ здесь обитал малоквалифицированный, иногда он перебивался черной работой на лесных складах, на разгрузке барж, а больше бродил по берегу с двумя-тремя удочками или шнырял по реки на древних душегубках. А рыбой наша река не очень славилась, попадалась в ней небольшая рыбка неопределенного происхождения, о которой сами шелудиевцы говорили:
   — Это не чехоня, а вроде чехони.
   С расширением завода положение шелудиевцев улучшилось, но и старый быт еще процветал над плавнями.
   Железнодорожная насыпь, проходящая от моста, разрезала посад на две части: «Раек» и «Занасыпь». Между Шелудиевкой и насыпью разбросаны многочисленные домики, принадлежащие самому хозяйственному населению посада. Здесь живут возчики, воловики, лавочники, портные, огородники. Домики, принадлежащие им, воздвигнуты по старым чертежам, одобренным жизнью еще при царе Алексее Михайловиче. Стены их сделаны из глины и кизяка на легком деревянном каркасе, снабжены завалинками и ставнями, но в уровень с веком крыты не соломой, а железом. Вместо древнего глиняного пола, доливки, у них настоящие крашеные полы. Но по той же старинной моде домики окружены вишневыми садами, подсолнухами и стеблями кукурузы, огорожены довольно высокими заборами, а на улицу смотрят добротными воротами, крытыми двухскатной узенькой железной крышей. В общем, здесь цветущее царство, и названо оно «Райком» с некоторой претензией. В последнее время домики здесь стали строиться пошире, на две-три квартиры. Во многих домиках жили не только хозяева, но и квартиранты — рабочие и служащие завода сельскохозяйственных орудий бывшего Пеккера.
   Основное заводское общество размещалось по другую сторону железнодорожной насыпи. Там стояло много кирпичных, двухэтажных и трехэтажных домов, были мостовые и даже тротуары, там был и театр. Но и здесь между основательными сооружениями были разбросаны такие же райские дворики, принадлежащие посадским старожилам.
   Высокое железнодорожное полотно, разделявшее посад на две части, разделяло и их весенние судьбы: «Занасыпь» никогда не страдала от воды. Только в двух местах, где сквозь насыпь под чугунными мостиками пробивались улицы, вода могла проникнуть к заводу, но в этих местах нетрудно было преградить ей путь.
   «Раек» не имел таких преимуществ. Во время высокого половодья он обращался в Венецию, и с учетом этого подобия многие домики здесь стояли на сваях. Правда, лет двадцать тому назад, при городском голове Кандыбе, имевшем собственный дом на «Райке», была построена земляная дамба. Она великодушно прошла между «Райком» и Шелудиевкой, не лишая шелудиевцев привычных для них весенних ванн. Но после Кандыбы дамба эта ни разу не ремонтировалась, выполняя свои обязанности постольку поскольку…
   На следующий день было воскресенье. Как только Тимка позавтракал, он немедленно направился к дамбе. Все люди спешили туда, навигация на уличном потоке была прекращена, лучшие корабли валялись где попало. Пока Тимка дошел до дамбы, рядом с ним уже шагала целая компания: и Митрошка Григорьев, и Кирик, и Петя Губенко, и многие другие. Петя сегодня был веселый. Он подошел к Тимке и спросил:
   — Ты туда?
   — Туда.
   — И я туда.
   — А чего ты сегодня не такой?
   — Не какой?
   — А ты вчера был такой: все думал и думал.
   — Да так, — сказал Петя. — С сестрой подрался. — Петя смущенно улыбнулся. — С Наташей. Из-за тетрадки.
   — Какая Наташа?
   — А сестра Наташа. Она в девятом классе.
   — А-а! Я знаю. Губенко Наташа?
   Тимка хорошо знал Губенко Наташу. Она была председателем школьного комитета и часто заходила в их класс, чтобы поругать ребят за грязь или растоптанный мел.
   Пользуясь воскресным днем, на дамбе собралось много народу. С неба смотрело приятное апрельское солнце. Дамба была твердая, слежавшаяся, еще не отошедшая от морозов. Впереди, перед дамбой, плавала Шелудиевка; ее обитатели оживленно шныряли между домишками на своих душегубках или карабкались взад и вперед по высоким крутым крылечкам; вода поднялась до высоты полов.
   Она не подошла еще и к дамбе и вообще стояла неподвижная, мирная и грязная, подняв на себя весь накопившийся за год прах шелудиевских улиц: навоз, солому, тряпки и бумажки. На свободной полоске у дамбы были уже навалены кучи досок и бревен, с трудом поворачивались длинные подводы-«разводки», и суетились плотники. Дамба имела длину больше километра, и везде шла работа, плотники с молотками и лопатами укрепляли столбы и приколачивали к ним кривые шершавые доски. С другой стороны дамбы ползали в рыхлой земле «калымажки», опрокидывая к насыпи свежие кучки земли.
   По самой дамбе бродили жители и заводские рабочие. Бычков стоял в новом пиджаке и говорил портному Григорьеву, маленькому тщедушному человечку, у которого вместо усов еще в молодости выросли по три волоска возле углов губ да так и остались на всю жизнь:
   — Смотри, сколько народу нагнали! Да впустую все. Впустую, — решительно буркнул Бычков. — Кто сказал, что будет вода? Кто сказал? Вода бывает как раз через десять лет. Была в семнадцатом, значит в двадцать седьмом будет. А это так. Во!.. Смотрите, какие мы заботливые. Где вода, а мы тут и с досками, и с калымажками. Вон погляди: ходит, ходит хозяин. Чем не хозяин? А на самом деле Спирька это Самохин. Вчера кочегаром был, а сегодня он большевик. И все понимает, и какое наводнение, и какую дамбу нужно. С книжечкой ходит.
   Тимка и Петя обошли всю дамбу, два раза спускались к самой воде, бросили палку и смотрели, куда она поплывет. Палка долго стояла неподвижно, а потом еле заметно стала подвигаться вдоль берега.
   — А где ваша лодка стоит? — спросил Тимка.
   — А там на реке. Там дядя мой на мосту служит.
   У этого Петьки вся жизнь наполнена завидными вещами. Вчера матрос, а сегодня дядя на самом мосту.
   — А чем он служит?
   — А он называется начальник моста.
   Петя произнес это без бахвальства, но все равно, острая зависть кольнула в Тимкином сердце.
   — Может, ты еще скажешь, что он большевик?
   — Он так и есть — партийный. Так и есть — коммунист.
   — Врешь!
   Петя улыбнулся:
   — А чего я буду врать?
   — Ты думаешь, куда ни посмотри, так все тебе коммунисты?
   — Чудак ты какой, так он же и есть коммунист.
   — А чего вы лодку сюда не пригоните?
   — Куда? На дамбу?
   — Вот сюда. Здесь и поставить. Шикарно было бы!
   — Сюда нельзя поставить. Пройдут еще три дня или четыре дня, и тогда через дамбу пойдет.
   — Как? Прямо на «Раек»?
   — Прямо на эти дома.
   — От здорово! А откуда ты знаешь?
   — А отец говорил.
   — А он почем знает?
   — Он все знает. Он говорит: несчастье будет, если не удержат. А то так и зальет. Все зальет.
   Петя показал на «Раек» и глянул на Тимку серьезными черными глазами. Тимка глянул по направлению его руки, и в его воображении встали все эти хаты, сады, дворижи, плавающие в воде. В Тимкиных глазах загорелось восхищение.
   — Вот красиво! Тогда будем здесь на лодке плавать, правда?
   Петя нахмурил брови:
   — На лодке можно плавать. Только будет жалко.
   — Чего тебе жалко?
   — А людей?
   Тимка засмеялся:
   — О! Людей! Вон же там залито, а люди все целые. И катаются на лодках, А чего жалко? И туда на лодке, и сюда на лодке! А там под мостом аж на самый завод.
   — В завод? В завод ни за что не пустят!
   — А я попрошу. Я скажу: только на минутку, посмотрю и назад.
   — Воду туда не пустят. Кто тебе пустит воду? Чтобы завод остановился?
   Тимка спешно задумался.
   Остановиться завод не может — это Тимка хорошо понимал, потому что завод в его глазах был наиболее могучим и внушительным явлением. С завода каждый день приходил отец и приносил с собой какой-то особенный, сложный и радостный запах настоящей, большой жизни. И Тимка недолго думал, уступил:
   — А чего он остановится? Только под мостами перегородить и все.

п р о д о л ж е н и е…

© «Книга для родителей»